Михаил Пожарский

Как известно, закончилось то золотое время, когда список глобальных проблем исчерпывался лишь изменением климата, терроризмом, локальными конфликтами, массовым голодом и маячащей где-то на периферии третьей мировой войной. Отныне всему прогрессивному человечеству угрожает новое вселенское зло — «популизм», который то ли еще шагает по Европе, то ли уже куда-то пришел. Но что же такое, собственно, популизм и почему мы так должны его бояться? Да и так ли он плох?

Заря технократии и что такое популизм

Чем больше развивается общество, тем сложнее оно становится. И тем труднее становится разобраться: что же, собственно, происходит вокруг? Как и сотню лет назад, избирателю нужно принять решение: выбрать людей, которые будут определять дальнейший путь страны. Правда, сотню лет назад государство не состояло из десятков министерств и ведомств, сборники законов и регуляций не весили многие килограммы, вмешательство государства в экономику и жизнь людей вообще было скромнее. Теперь речь идет о политике Центрального банка, регулировании финансовых рынков, разрешении очередного ближневосточного кризиса, изменении социальных программ и множестве других вопросов, в некоторых из которых разобраться еще как-то можно, но невозможно стать специалистом во всех разом.

Когда-то американский экономист Мансур Олсон применил «проблему безбилетника» к политической жизни. Безбилетник неизбежно появляется там, где существуют «общественные блага» — такие, которыми можно пользоваться, независимо от того, сколько за них заплатил. К примеру, ездить в трамвае можно и не оплачивая билет, как и пользоваться общей системой здравоохранения, не платя налоги (отсюда появляются контролеры, налоговые инспекторы и прочие плохие люди). Олсон заметил, что нечто подобное происходит и в политике: людям просто невыгодно тратить время и силы на то, чтобы вникать в программы кандидатов. Всегда можно понадеяться на то, что вникнут другие, а вы прокатитесь без билета. Работает это даже в том случае, если речь идет о собственных интересах: когда группа носителей интересов достаточно многочисленна, точно так же можно понадеяться на других.

Таким образом, ситуация плачевна вдвойне: с одной стороны, у людей нет особенных причин разбираться в вопросах общественных, с другой стороны — вопросы эти уже настолько запутаны, что и разобраться в них отдельному человеку невозможно.

Что же получилось в итоге? Британский социолог Фрэнк Фуреди называет это «технократией», господством «экспертов». Что, в общем-то, разумно: если сложно разобраться самостоятельно, почему бы не довериться профессионалам? Однако экспертократия породила специфический вид политики, ориентированной сугубо на результат. Задача профессионалов не в том, чтобы рассусоливать об этичности или неэтичности каких-то решений. Вотчина профессионалов — решения эффективные.

Политика хороша не потому, что соответствует неким ценностям, а потому что «работает» и «подтверждается исследованиями» (в дискуссиях ныне принято ссылаться на практику и исследования, а не апеллировать к ценностям). Сама же практика определяется рядом формальных статистических показателей вроде ускорение темпов роста ВВП или сокращения уровня безработицы. В общем, хороша та политика, которая отражается нужными цифрами в отчетах уважаемых экспертов, которые они потом показывают другим уважаемым экспертам. Вопросы этики при этом оказываются не то что вынесенными за скобки, а просто изгнанными за калитку на мороз:

— Скажите, а справедливо ли это, отнимать честно заработанные доходы у одних граждан и отдавать другим? — вопрошает публика.
— Это неважно, — говорят, поправив очки, эксперты. — Важно, что так мы можем стимулировать экономику.
— А нормально ли третировать взрослых людей словно детей, принуждая бросить курить? — не унимается общество.
— Тоже неважно, — отвечают эксперты. — Это снизит нагрузку на систему здравоохранения, улучшит показатели по борьбе с сердечно-сосудистыми заболеваниями.
— Но ведь права, свободы, достоинство…
— Развели тут философский детсад, как в XVIII веке, а ну не мешайте серьезным людям работать!

В общем, неважно все, кроме бездушной технократической эффективности. А всякую попытку выбраться за пределы тесной концепции «результата» клеймят эдаким детским бунтом против взрослой экспертократии. То есть… популизмом.

Поскреби эксперта — найдешь лоббиста

Упомянутый уже экономист Олсон видел в экспертократии опасность. Кто вообще сказал, что эксперты будут служить широким общественным интересам, а не собственным? Любая политика представляет интерес для лоббистов. Если нужно, к примеру, ввести протекционистские меры, в результате которых люди будут вынуждены покупать ваши товары по высоким ценам, то вам следует обзавестись пулом экспертов, которые расскажут публике, что именно это — путь к спасению национальной экономики. Нужны субсидии на развитие экологической энергетики, санкции против конкурентов? Берите экспертов-экологов. Есть много регуляций, приносящих прибыль отдельным группам людей в ущерб всем остальным. Олсон предполагал, что это одна из причин, почему в развитых странах замедляются темпы роста экономики: чем дальше, тем больше общественного продукта растаскивают по сусекам группы лоббистов.

Здесь можно понадеяться на «невидимую руку»: мол, недобросовестных экспертов будут разоблачать другие эксперты. Пускай столь же недобросовестные, но при столкновении эгоистических интересов на выходе мы получим нечто похожее на истину. Однако широкая публика зачастую настолько далека от понимания сути обсуждаемых проблем, что не может оценить даже качества разоблачений, не говоря уже о том, чтобы понять, насколько близок к истине результат дебатов. Примеры массовых иррациональных заблуждений — от «войны с наркотиками» до протекционизма.

У этого процесса сложилась и своя идеологическая база, удовлетворяющая поставленным задачам. Как бы ни пытались нас убедить в том, будто существуют лишь «работающие» и «неработающие» решения, технократия вовсе не находится в идеологическом вакууме. Любая практика нуждается в теории, проистекает из нее. У нынешней западной технократии есть своя идейная база: в социальной сфере она называется «политика идентичности», в экономической — «смешанная экономика». Все это сверху прикрыто технократической риторикой, хотя и не слишком плотно.

Политика идентичности подразумевает, что группы людей должны руководствоваться общими интересами и бороться за выгодные им политические институты (изначально К. Маркс подразумевал интересы рабочего класса, но его последователи затем перенесли эту логику на разнообразные «меньшинства»). Это фактически легитимирует вражду групп в качестве основы общественной жизни. Политика — это не про какое-то мифическое «общее благо», а про борьбу квазиплеменных объединений за «интересы».

А коли так, то лоббизм — это не какое-то зло или коррупция, а естественный ход вещей.

Согласно Олсону, рациональный лоббист будет заинтересован в том, чтобы отъедать от общего пирога до тех пор, пока его совокупная прибыль превышает убытки. Если вынести весь урожай из общего амбара, на следующий год воровать будет нечего. Поэтому красть нужно ровно столько, чтобы и на следующий год иметь возможность утащить не меньше. Вот «смешанная экономика» — как раз об этом. СССР и другие бесчеловечные эксперименты на людях показали, что будет, если «перераспределять» слишком сильно. Поэтому рыночная экономика должна существовать на уровне, достаточном для медленного роста, — чтобы было что «перераспределять».

В общем, перед нами матрешка: снаружи у нее «технократия», внутри «политика идентичности», а уж в самом сердце запрятана банальная грызня лоббистов за общий кусок. Для удобства можно сократить: «поскреби эксперта — найдет лоббиста».

Отчуждение и возвращение к ценностям

Еще одно олсоновское наблюдение гласит: в результате «эффекта безбилетника» малые группы оказываются успешнее больших. Им проще поддерживать дисциплину, мотивировать своих членов к работе на благо коллектива. Это красноречиво иллюстрирует тот факт, что самую опасную мафию порождают малочисленные, но сплоченные этнические меньшинства (итальянцы в США, кавказцы в РФ и т. д.). Тот же принцип работает в других областях: лоббистский потенциал одной корпорации куда больше, чем у аморфной массы предпринимателей рангом поменьше, а расовые меньшинства способны дисциплинированно поддерживать тех политиков, которые подкупают их сладкими обещаниями про молочный вэлфер с социальными берегами (например, черные в США дисциплинированно голосуют за демократов, а вот более многочисленные латиноамериканцы уже не проявляют такой сплоченности).

Поэтому, если вы не являетесь представителем какого-либо бойкого меньшинства, у нас для вас плохие новости. Чем больше группа, тем она слабее в качестве лоббиста. Таким парадоксальным образом, бессильными в итоге оказываются мнимые гегемоны: белые, средний класс и т. д. И если по всем статьям вы представитель именно «большинства», то вы не субъект, а объект «большой политики»: ваш голос не будет услышан в какофонии малых групп, именно ваши доходы будут «перераспределять».

Когда-то Жан-Жак Руссо писал о том, что продуктом социального неравенства является «отчуждение», Маркс говорил об отчуждении человека от плодов его труда, затем это понятие вроде бы применялось к меньшинствам, не представленным в «большой политике». Но похоже, что сейчас отчуждение — это именно то, что испытывают представители большинства. Золотые деньки «плебисцита на местах» давно прошли, реальная власть перешла на заоблачные высоты, к вашингтонской и брюссельской бюрократии. А в ответ на всякую попытку вернуть себе влияние и голос технократы с учительской строгостью дубасят публику линейкой по пальцам, призывая не лезть свиным рылом в экспертный ряд и «не идти на поводу у популистов».

Многие удивляются: почему красные штаты США, многие из которых бедны и получают федеральную помощь, голосуют за республиканцев, выступающих за снижение налогов и сокращение социальных программ? Дураки, что ли? Нет, если внимательно послушать Дональда Трампа, можно понять, что своим избирателям он предлагает вовсе не благосостояние и государственные подачки, а нечто гораздо большее. «Забытые мужчины и женщины Америки — вы больше не забыты!» — произнося это, он предлагает людям возврат к участию в публичной жизни. Победу над отчуждением. Прославляемый Трампом протекционизм отличается от раздачи пособий тем, что дает людям работу, а с ней и ощущение причастности к процессу создания общественного богатства. Возможность не чувствовать себя изгнанными за пределы публичной жизни deplorables. Аналогичным образом можно трактовать и «Брекзит»: сама возможность вернуть ощущение причастности к управлению судьбой страны, через голосование за «Брекзит», оказалась для людей дороже, чем экономические выгоды членства в ЕС. Нас пытаются убедить, будто это какое-то массовое помешательство или праздник непослушания в исполнении сердитых автохтонных люмпенов.

Но нет, это просто вотум недоверия власти лоббистов, задрапированной риторикой технократов.

Конечно, ощущение причастности, которое дает протекционистское «возвращение рабочих мест», ложное. Это не создание общественного богатства, а паразитирование на соотечественниках, которые в итоге оплачивают пошлины с субсидиями (куда лучше заходить с другой стороны — снижать налоги и сокращать регуляции). Волна, начатая Brexit, продолжилась тем, что премьер-министром Британии стала Тереза Мэй, убежденная, будто спецслужбы должны следить за собственными гражданами. Приход к власти других «популистов» вроде Марин Ле Пен тоже сулит мало хорошего. Нынешние «популисты» по большому счету зеркальное отражение своих оппонентов и вряд ли всерьез намереваются возвращать власть публике, а значит, публика скоро поймет, что ее опять обманули. И возможно, задумается над альтернативой.

Какой могла бы быть эта альтернатива? Фрэнк Фуреди видит ее в возвращении от «политики разделения» к либеральным идеалам эпохи Просвещения, от субкультурных «идентичностей» — обратно к общественному. От бесконечно далеких от публики разговоров об узкоспециализированной «эффективности» к понятным разговорам про этику, свободу и справедливость. Хотелось бы верить, что этот рецепт работает: желаете преодолеть Дональда Трампа — читайте Джона Стюарта Милля.

Reed.media

Comments

comments